ТЮРЕМНЫЕ ЗАМЕТКИ ВЛАДИМИРА БОЙКО.

[kds]

Налоговую Украины возглавит легендарный донецкий Папаика
В Кабинете министров определились с кандидатурой на пост главы Государственной налоговой администрации. После ухода Сергея Буряка ведомство возглавил Александр Папаика, до 2003 года руководивший Донецкой областной налоговой администрацией.


Кабинет министров назначил главой Государственной налоговой администрации (ГНАУ) 59-летнего Александра Папаику, сообщили «Коммерсанту-Украины» вчера вечером в центральном аппарате ведомства. Сегодня в 12.00 его представит коллективу ГНАУ премьер-министр Николай Азаров.



ТЮРЕМНЫЕ ЗАМЕТКИ ВЛАДИМИРА БОЙКО. ЧАСТЬ 1[/b
]08.07.[b]2002 09:18
Расценки на чай, водку, проституток и наркотики, предоставляемые охраной донецкого ИВС; как в райотделах варят ширку на продажу и вообще – как оно на нарах? Обо всем этом в части 1 грустной и познавательной повести нашего автора Владимира Бойко, задержанного 25 июня донецкими налоговиками, а в минувшую пятницу по решению суда отпущенного на подписку.


«Говорят, у журналиста в Украине два основных способа прославиться - через некролог или из тюремной камеры. Не мне первому из отечественных бумагомарателей выпала честь похлебать тюремных обедов. И, судя по всему, не мне последнему. От посещения тех мест, где я недавно побывал, не застрахован никто из нашего цеха. Отсюда – совет: ребята, не теште себя иллюзиями - учите УПК.»


I
Первые угрозы со стороны налоговиков в мой адрес поступили 12 июня. То есть, не то, чтобы раньше мне никто не угрожал – граждане прокуроры угрожают «посадкой» после каждой моей громкой публикации, но столь конкретно угрозы прозвучали впервые. В тот день около 10 утра я позвонил в ГНИ в Ворошиловском районе Донецка с просьбой прокомментировать для предстоящей статьи ход внеплановой проверки, проведенной в октябре 2001г. в кафе «Кураж». В результате проверки директор кафе Андрей Ситник стал инвалидом второй группы по причине обширного инфаркта, поскольку ранее даже и предположить не мог, что проверку будут проводить пьяные налоговички, которые, вкусивши хлеб-соли и выпив по бокалу вина, устроят форменный дебош.
Заместитель начальника ГНИ записала мои вопросы, а минут через сорок в кафе начали названивать неизвестные, представляясь сотрудниками налоговой милиции. Жене и дочери предпринимателя угрожали расправой, а касательно моей скромной персоны звонившие заявили: «Уймите Бойко, а не то разорвем». Перепуганные женщины немедленно подали соответствующее заявление в прокуратуру Ворошиловского района, попросив обеспечить их охраной, и сообщили о случившемся в областную налоговую.
Охрану, естественно, никто им не обеспечил (в прокуратуре заявление и рассматривать не стали), а из городской налоговой милиции 21 июня позвонили в редакцию газеты, где я работаю, и попросили подойти – нужно разобраться с жалобой Людмилы Ситник, пересланной им из ГНА в Донецкой области. Вооружившись документами, собранными в ходе журналистского расследования, пребываю в городскую налоговую пред ясны очи некоего господина Сулейманова. Сулейманова интересует, нет ли у меня еще какой информации о налоговых бесчинствах – ему, мол, долг службы велит следить, дабы в налоговые ряды не прокралась гидра коррупции и мздоимства. Я, естественно, говорю, что фактов таких у меня хоть пруд пруди. Привожу пример – начальник налоговой милиции Киевского района г. Донецка Вадим Папаика умудрился продать за бесценок оборудование промышленного предприятия, находящееся в налоговом залоге, без ведома самого предприятия и по цене, в пять раз меньшей оценочной стоимости. Сулейманов начинает нервничать, записывает стоимость оборудования согласно экспертной оценке (550 тыс. грн), продажную стоимость (110 тыс. грн), выслушивает мой риторический вопрос о том, куда делась разница, куда-то выходит. Причина нервозности очевидна – Вадим Александрович Папаика приходится сыном Александру Алексеевичу Папаике, председателю ГНА в Донецкой области. А я, между тем, щебечу, как пташка Божия, не понимая, каким образом оканчивают свой земной путь носители подобного рода знаний.
Следующие три дня были выходными, а во вторник, 25 июня, в редакцию пожаловали двое, представившиеся сотрудниками налоговой милиции. Одного из гостей я хорошо знаю – Артур Воскоян, оперуполномоченный отдела налоговой милиции ГНИ в Куйбышевском районе Донецка. Еще в феврале я уличил Артура и его дружка Мишу Лясковца, замначальника налоговой милиции той же ГНИ, в таких проделках, которые на официальном языке именуются «коррупцией». Воскоян даже звонил мне домой, предлагал порешить дело миром, но я все-таки сообщил об увиденном в прокуратуру Куйбышевского района, а после отказа прокурора возбудить уголовное дело в отношении «сладкой парочки», обжаловал отказное постановление в суд. Слушание было назначено на 18 июня, но ни Куйбышевский прокурор Бойчук, ни налоговые служивые не явились. Следующее заседание - 23 июля.
Второй посетитель представляется старшим следователем Следственного отдела налоговой милиции ГНИ в г.Донецке Максимом Геннадьевичем Сабиной. Мне предложено пройти вместе с ними. Вопрос: «В качестве кого?». Ответ: «В качестве задержанного». Сабина достает из барсетки наручники, я прошу зафиксировать время – 14час.10мин. – и сообщить редактору отдела координаты места моего дальнейшего пребывания.
Наручники водворяются назад в барсетку, Воскоян своей машиной везет нас со следователем в городскую налоговую. Сабина по мобилке вызванивает Лясковца, делится радостной новостью и просит подвезти фотоаппарат.
В кабинете следователя на втором этаже городской налоговой (по соседству с кабинетом Сулейманова) Сабина преображается. Маленький, толстенький, очкастенький, смешно оттопыривающий зад при ходьбе, он изо всех сил пыжится, дабы походить на героя телесериала про милицию: «Что, сука, никак не угомонишься, все статейки пописываешь?».
Первая заповедь при задержании – не вступать в полемику, и тем более не пытаться объяснить, что ты ни в чем не виновен. Если решили задержать – значит, задержат, и не хрен унижать себя просьбами оставить на свободе. Главное – получить в руки любой процессуальный документ, на котором можно было бы изложить свою точку зрения.
Прошу разъяснить мне мои права. Сабина моментально успокаивается, протягивает постановление о возбуждении уголовного дела и протокол разъяснения прав подозреваемого. Читаю постановление и начинаю подленько хихикать – во-первых, дело возбуждено 10 мая, а сегодня 25 июня. При этом дело возбуждено не «по факту», а в отношении конкретно меня. Т.е. немедленно после возбуждения дела мне должны были предъявить обвинение. То обстоятельство, что оно не предъявлено, является достаточным основанием, чтобы Сабину выгнать с работы.
Во-вторых, дело возбуждено по признакам статьи 212 часть 2 УК Украины – «умышленное уклонение от уплаты налогов», мне вменяется неуплата налогов в сумме 54 тысячи грн. Семь лет назад я выступил учредителем небольшого частного предприятия. Почти три года как предприятие не работает, поскольку арендодателем помещений является государственное учреждение, которое наполовину распродано, а наполовину – разграблено, вследствие чего агонизирует. Вывезти оборудование и переехать на новые площади невозможно - оборудование наглухо вмонтировано в фундамент. Так что уклониться от уплаты налогов я никак не мог по причине отсутствия объекта налогообложения. Однако любопытно другое: часть 2 этой статьи не предусматривает в качестве наказания лишение свободы, а потому задержать меня, как это объявил Сабина, и оправить в ИВС невозможно – имеется прямой запрет в законе. Хотя, разве налоговикам законы писаны? К тому же задержать человека, подозреваемого в совершении уголовного преступления, можно только в трех случая – если он, застигнутый на месте преступления, если на его теле или одежде имеются следы преступления и если очевидцы и потерпевший прямо укажут на него как на лицо, совершившее преступление. Другие основания могут применяться только в отношении бомжей.
Я весело смотрю на Сабину. Мне интересно, что же он запишет в протокол задержания? Может, что меня застигли на месте преступления в момент вычитки статьи о коррупции, поразившей областную налоговую администрацию? Или, что на меня прямо указали свидетель Сулейманов и потерпевший Папаика?
Наконец, последнее. Дело возбуждено не налоговой милицией, а прокурором Куйбышевского района. Надо полагать, налоговики упирались до последнего, не хотели позориться с явно провальным уголовным делом, и прокуратуре, обозленной моей публикацией в «Украине криминальной» о похождениях заместителя межрайонного прокурора И.Марченко, пришлось брать ответственность на себя. Тогда понятно отсутствие обвинения – должно быть, в налоговой хотели дело спустить на тормозах и тихонько закрыть, дабы не иметь дополнительных неприятностей, но моя выходка с сыночком Папаики налоговое начальство просто взбесило, вот и решили проучить.
Составляется протокол задержания. Вяло гавкаемся с Сабиной из-за времени задержания – я требую указать 14-10, он записывает 14-25 (время, когда мы вошли в кабинет). Основание для задержания – я, оказывается, не имею постоянного места жительства и скрываюсь от следствия. Браво!
Беру ручку, на протоколе разъяснения прав записываю ходатайство вести производство по делу исключительно на украинском языке (как правило, «скворцы» Азарова знаниями в объеме курса средней школы не обременены, а потому такие невинные просьбы их ставят в тупик). Также заявляю ходатайство ознакомить меня с повестками, которые якобы вручались мне или членам моей семьи. Ходатайство, естественно, отклоняется. Никакие повестки ни домой, ни на работу мне никогда не направлялись, постановление о приводе не выносилось, в розыск я не объявлялся. Бедный Сабина, он еще не полностью осознал, что такое «незаконное задержание», и сколько лет за это дают.
В кабинет заходит мой непосредственный начальник, редактор отдела. Требует объяснений у следователя. Сабина пытается держаться уверенно, но руки трясутся. Он еще не представляет последствий своего безумного поступка, но уже пытается переложить ответственность на начальство, а потому, после ухода редактора, пишет рапорт начальнику следственного отдела в надежде получить письменное указание на мое препровождение в ИВС. Я тоже времени даром не теряю – пишу жалобу в суд на незаконное задержание. Вопрос в том, как передать ее по назначению. Требую пригласить адвоката. Вызванивая защитника, конечно же, ошибаюсь номером, трубку берет корреспондент «Українських новин» Лара Бурмакова. Она уже в курсе, следует блиц-интервью. Сабина звереет. Следующий звонок – в редакцию «Делового Донбасса». Валик Хорошун тоже в курсе. Прошу его разыскать адвоката Коваля и направить в следственный отдел городской ГНИ. Вообще-то, Евгений Андреевич Коваль ведет хозяйственные дела и далек от тонкостей уголовного процесса, но мне правовая помощь не нужна, а человек он крайне добросовестный и будет делать все, о чем я его попрошу – разносить мои жалобы, ежедневно бывать в ИВС и т.п.
Приезжает Коваль, и я напоминаю следователю о своем неотъемлемом праве – иметь беседу с защитником с глазу на глаз до первого допроса. Сабина скрепит зубами, но делать нечего. Воскоян нас выводит в холл первого этажа, где Коваль получает подробнейшие инструкции, с кем ему надо встретиться и что передать.
Первый допрос. Я посылаю Сабину по матушке, что в материалах дела обозначено как «на вопросы следователя отвечать отказался». Требую занести в протокол допроса список присутствующих лиц в составе Воскояна и счастливого Лясковца с фотоаппаратом. Сабина орет, чтобы те вышли в коридор.
Передаю адвокату домашние ключи, деньги, золотую цепочку и жалобу на незаконное задержание. Коваль мчится в суд, меня же со всех сторон фотографируют. Процедура эта совершенно незаконная и мне еще не совсем ясно, где Лясковец будет использовать мои фотографии, но я не протестую – могут запросто приписать сопротивление при задержании. Обыскивать меня Сабина не решается – лишь просит вывернуть карманы. Собственно, ему не до обыска – в налоговой создана целая группа, задача которой не допустить, чтобы мой выход в наручниках был запечатлен на улице журналистами. Начинаются поиски Воскояна, дабы тот подогнал машину к черному ходу. Однако где-то запропастились ключи от ворот. Сабина, весь потный, устало машет рукой: «Хрен с ним, пусть эти падлы фотографируют».
Защелкиваются наручники и меня под белы руки два конвоира выводят через парадный вход прямиком на центральную улицу города. У Воскояна хватило ума припарковаться на многолюдной троллейбусной остановке и у доброй сотни сограждан остались незабываемые впечатления от увиденного. Мы едем в ИВС.

II
Изолятор временного содержания (ИВС) – учреждение, по сравнению с которым следственный изолятор (СИЗО) считается курортом. СИЗО – это место, где находятся граждане, которым предъявлено обвинение в совершении преступления, избрана мера пресечения в виде содержания под стражей и созданы более-менее сносные условия для длительного проживания. СИЗО посещают прокуроры, народные депутаты и вездесущая Нина Карпачева.
В ИВС содержатся граждане, которых никто и ни в чем не обвиняет, их лишь подозревают в причастности к преступлению. А потому и церемониться с ними нечего – в отличие от СИЗО, в камерах ИВС отсутствуют постели, нельзя иметь кипятильник и посуду, бритву и расческу, письменные принадлежности и зеркало. Камера ИВС – это мокрый бетонный пол и отсутствие дневного света, одноразовое питание (несколько ложек каши, кусочек хлеба и чай без сахара) и полчища тараканов. Камера ИВС – это царство вечных сумерек, поскольку света крохотной лампочки, день и ночь горящей над дверью, хватает только на то, чтобы не передвигаться на ощупь. Камера ИВС – это нары (бетонный постамент, обшитый сверху деревянными досками) либо вообще «сцена», т.е. бетонное возвышение по центру камеры, где покотом спят 5, 6, а то и 8 человек (при том, что камера рассчитана на четверых). Но самая главная особенность камеры ИВС – это отсутствие воздуха, ибо маломощной вентиляции хватает только на то, чтобы задержанные не задохнулись в течение первых же суток содержания.
Закон запрещает держать в таких нечеловеческих условиях людей более 72 часов. Правда, в результате «малой судебной реформы» (будь она неладна!), судьи получили право продлевать срок задержания до 10 суток. Эх, взять бы моего однофамильца их Верховного Суда да эти самые 10 суток подержать в одной камере с людьми, такими же невиновными, как и он сам. Ему б объяснили, чем малая реформа отличается от большой. И как можно 10 суток прожить на трех ложках каши и кружке чая в день.
Впрочем, в январе этого года ожидали в Донецке приезда каких-то борцов за права человека. По такому случаю основной контингент ИВС был срочно переведен в «обезьянники» райотделов милиции, где четверо суток, пока не уедут правозащитные эмиссары, задержанные спали стоя. А немногие счастливчики, оставшиеся в Изоляторе, эти четыре дня наслаждались трехразовым питанием (на первое – суп гороховый, на второе – шницель с картофельным пюре, на третье чай с сахаром либо компот из сухофруктов), белоснежными простынями и даже телевизорами. На пятый день о столь знаменательном событии напоминали только штекеры телевизионных антенн, в спешке протянутых в каждую камеру.
Конечно, милицейскому начальству несложно раздать по камерам постели, вкрутить лампочки и истребить тараканов – в каптерке ИВС лежат груды матрацев, ящики с мылом и стоят телевизоры на случай приезда Н.Карпачевой. Но тогда ИВС потеряет свою важную уголовно-процессуальную функцию – перестанет быть местом психологической ломки задержанных.
Я многократно наблюдал, что происходит с людьми, которых хотя бы сутки подержали босиком (как правило, в туфлях имеются металлические супинаторы, а потому обувь могут запросто отобрать при водворении в ИВС) в душной камере на голых нарах. Человека, ранее никогда с криминальным миром не пересекавшегося и даже не ведавшего о самом существовании ИВС, разбивает просто психологический паралич, помноженный на полное незнание своих прав и угрозы следователя продержать его в таких условиях несколько лет. Через сутки (максимум – трое) такой задержанный подписывает все – и признание собственной вины, и отказ от защитника, и явку с повинной. А следователь-змей шепчет: «Ты только подпиши – и сразу на свободе, в кругу семьи, а потом, на суде, ты всегда можешь отказаться от своих показаний. Главное – подпиши сейчас, что ты просишь предъявить обвинение в отсутствие защитника». И задержанный (какой-нибудь генеральный директор какого-нибудь «Львовоблэнерго») подписывает.
Вот в какое замечательное место везет меня Воскоян, дороги он не знает, и я подсказываю. Возле ИВС водитель в растерянности останавливается, приходится объяснять, что делать дальше. При входе – дверной звонок, Воскоян звонит, показывает протокол задержания, и мы через открывшиеся ворота въезжаем в арку. Впереди – также ворота, которые открываются после того, как закрылись задние. Мои конвоиры в растерянности, во всяком случае, даже наручники одеты на меня не по правилам – нужно, чтобы руки были за спиной, а не впереди. Ничего, еще пару лет азаровщины, и они научатся.
В ИВС о моем прибытии уже знают. Для меня так и осталось тайной, какие сработали рычаги – звонки ли журналистов, влияние ли моих друзей, но по уходу Воскояна мне предлагается отдельная камера с постелью, телевизором и домашней утварью. Я отказываюсь и прошу поместить меня в общую камеру – буду вместе со всеми. Дежурный удивлен настолько, что не решается меня даже обыскивать и проверить металлоискателем – ограничиваемся выворачиванием карманов и поднимаемся на второй этаж. Камера №6.

III
Первое впечатление – ну и темень. В камере четверо нар – двое слева от двери, по одной по центру и у правой стены. Слева поднимается парень лет 23-х: «Олег Москаленко, 187, часть 4». «Эко тебя, парень, занесло, - думаю, - разбойное нападение в составе организованной преступной группы». Знакомимся. Олег был задержан в конце мая, оттрубил свое в ИВС, после избрания меры пресечения 7 июня был переведен в СИЗО. Однако по непонятным причинам 21 июня вновь оказался в ИВС. Ни его адвокат, ни родные не знают где он, передач, естественно, никаких. Спрашиваю:
- В СИЗО хочешь?
- Конечно, там, по крайней мере, жить можно, - Олег показывает на мокрый пол и каких-то мокриц на стенах.
- Почему не подаешь жалобу в суд на незаконное помещение в ИВС?
- А разве можно?
- Во всяком случае, есть такая статья 55 Конституции, которая гласит, что гражданин может обжаловать в суд любое действие или бездействие любого должностного лица.
- Но как? У меня здесь отобрали ручку, да и почтальон в камеру не заглядывает?

Я стучу по «кормушке».
- Командир, шестая.
- Что надо?
- Сообщите начальнику, что нужна ручка и бумага для подачи жалобы.
- Не положено.

Через час – проверка. В камеру заходит начальник смены, выкрикивает фамилии, мы с Олегом должны назвать имя-отчество. Охранник с огромным деревянным молотком стучит по решетке – не подпилена ли. Предназначение окна в камере мне совершенно непонятно – уж лучше бы заложили вообще. Свет оно практически не пропускает. Решетка – металлический лист с дырками.
Поясняю начальнику смены, что нужно подать жалобу. В ответ мне деликатно разъясняют, что это невозможно - здесь жалоб не подают. И уж, во всяком случае, не принимают.
Весь вечер Олег проходит со мной свои «тюремные университеты» – права задержанного, подозреваемого, обвиняемого, подсудимого, заключенного, сроки досудебного следствия, порядок обжалования приговора и постановлений суда. Со своей стороны, я узнаю массу нового – порядки в ИВС и СИЗО, расценки на чай, водку, проституток и наркотики, предоставляемые охраной. Выслушиваю разные тюремные байки. Вечером дают кипяток, но у нас, к сожалению, нет чая. Проблема с постелью решается очень просто – Олег делится со мной газетами, которыми я укрываю центральные нары. Под голову – наполненная водой пластиковая бутылка. На случай визита клопов или тараканов, брюки заправляются в носки, рубашка – в брюки. Впрочем, поможет ли мне это, если учесть короткие рукава? К счастью, никакой посторонней живности, кроме мокриц, в камере не обнаруживается.
Но самое главное – моя камера примыкает к вентиляционному колодцу и потому в ней можно жить. Привыкнуть можно ко всему – к отсутствию света, мокрому полу, холодному чаю без сахара и заварки. Но нельзя привыкнуть к отсутствию воздуха. С камерой мне просто повезло.
Олег долго и с содроганием рассказывает, как его пытали в областном УБОПе. Главным обвиняемым по делу проходит его брат, Олег лишь «пособник» (по версии следователя – якобы заказал такси, чтобы перевезти чужие вещи), брата вообще превратили в кусок мяса после того, как в дело вмешался народный депутат – отец подруги потерпевшей. Брат сейчас тоже находится в ИВС, но что с ним – неизвестно, поскольку у его нет защитника. Адвокат запросил тысячу долларов, и родители, продав все ценности, смогли оплатить услуги только по защите Олега, рассудив, что спасать надо того, кто менее виновен.
-А твоя мать в качестве свидетеля допрашивалась? – Спрашиваю я у сокамерника.
- Нет - мать здесь ни причем.
- Тогда почему бы не взять ее в качестве защитника?
- Но ведь она не адвокат и вообще ничего в законах не понимает!
- Зато она близкий родственник. Вам с братом защитник-юрист до суда и не нужен – это пустая трата денег. Вам нужно, чтобы вас не били. Но никакой адвокат не станет приходить ежедневно в СИЗО и проверять, живы ли вы, а мать - станет. Защитник (в том числе и защитник-мать) может видеться с подзащитным хоть ежедневно и без ограничения времени, а личные вещи и записи защитника не подлежат досмотру. Так что сделай вывод.

Смотрю, парень ожил. Вопрос только в том, как сообщить брату о том, что он должен заявить соответствующее ходатайство. Обещаю Олегу разыскать мать, как только выйду на свободу. В чем, по правде говоря, не уверен – налоговики прекрасно понимают, что мое освобождение будет иметь для них неисчислимые последствия. А может, они надеются меня сломать за время пребывания в ИВС? – Так ведь я не генеральный директор этого самого «энерго», ломать меня – себе дороже.
Поздним вечером в камере появляется «стукач» Миша. Он – счастливый обладатель матраца и подушки. Миша нудно пытается расспросить Олега про эпизоды его дела, про соучастие брата. «Миша, - не выдерживает Олег, - а ты меня не помнишь?» У того даже ноги подгибаются. «Мы же с тобой уже были в одной камере в ИВС, когда меня задержали. Ты, правда, тогда к другому цеплялся. Кстати, а тебя что, выпустили тогда?». Миша начинает что-то блеять, судорожно закуривает и поворачивается ко мне. Он человек «со стажем» и мы долго и увлеченно обсуждаем диспозиции статей 308, 309 УК – Миша несколько раз «мотал срок» за незаконное хранение наркотиков. Он взахлеб вспоминает судью Ворошиловского райсуда Князькова, впаявшего ему всего один год и ни разу не оскорбившего в ходе процесса. Спору нет, Валерий Владимирович действительно один из немногих порядочных судей в этом городе.
Уже ночью в камере появляется 15-ти летний Игорь Волков, нещадно избитый в Калининском райотделе. Он подозревается в соучастии в нескольких кражах и грабежах. Никаких прямых доказательств его вины нет, все претензии к нему со стороны следствия основаны исключительно на показаниях 14-ти летнего подельщика, который утверждает, что такому плохому делу, как вырывать из женских рук сумочки, его научил Игорь, который стоял неподалеку и все это видел.
Я поясняю «малолетке», как от «соучастия» перейти к «недонесению» с последующим снятием обвинения по причине недостижения им 16-ти летнего возраста. Дело осложняется тем, что не далее как в феврале Игорь получил свой первый срок – пять лет условно за угон автомобиля. Поэтому вне зависимости от того, какое наказание будет по новому приговору, пусть даже самое мягкое, первый срок придется отбывать от звонка и до звонка. Если, конечно, у родителей не хватит денег на оправдательный приговор. Со своей стороны парень развлекает меня рассказом о том, как застал в райотделе двух оперов, которые в кабинете следователя варили «ширу» на продажу.
Наутро дежурный забирает Мишу «на райотдел», а Игоря - «на санкцию». Нас с Олегом переводят в 17-ю камеру. Через час я один возвращаюсь на прежнее место – камера убрана, пол вымыт. Должно быть, Олегу следователь подберет новую компанию – без меня с моими советами и с новым Мишей.
В дверь стучит дежурный: «Бойко, на выход без вещей!». Значит, пришел либо адвокат, либо следователь. Опускаемся на первый этаж, в кабинете для следователей сидит Коваль. Он принес поесть (пакет с едой сдан охранникам) и массу новостей. Донецк гудит, моим задержанием возмущены даже те люди, которые не здоровались со мной по идейным соображениям. Сабина был у меня дома, допрашивал мать (после развода бывшая жена с ребенком вернулась к своим родителям, я живу в двухкомнатной «хрущобе» с 74-летней матерью). Мать плакала и просила меня выпустить хотя бы потому, что на свою пенсию она не проживет. Сабина долго рассказывал, что ее сын спутался с дурной компанией, заливался соловьем о том, как он мне хочет всячески помочь. Попросил разрешения осмотреть квартиру, удивлялся бедности. Поскольку всю мебель забрала бывшая половина пять лет назад, соседи подарили матери старый диван, стол, пару стульев – так и живем. Нашел три ценности – факс, синтезатор, на котором я учу играть 6-ти летнюю дочь, и компьютер, приобретенный мной в марте в рассрочку (еще и половины не выплатил). Потом мать чего-то подписывала, не читая (она закончила два класса сельской школы и с грамотой у нее напряженка, к тому же очень плохо видит).
Вечером в камере опять Миша с матрацем и Игорь. Малолетка остервенело матерится и отмывает перепачканные тушью руки. Значит, судья утвердил представление следователя на избрание ему меры пресечения в виде содержания под стражей. Игорь уже не задержанный, а арестованный, который завтра будет препровожден в СИЗО, находящееся в нескольких сотнях метров от ИВС. А сегодня по такому случаю Игоря в ИВС сфотографировали для дела и сняли «пальчики».

- Какой судья постановление выносил, - интересуюсь я, - Ушенко или Домарев?
- А … его знает, черный такой. Я ему говорю, что меня двое суток держали в райотделе и били, а он: «Рот закрой». Я только хочу слово сказать, а судья: «Отдыхай».

Ко всему прочему, сегодня выяснилось, что подружка Игоря беременна и твердо решила рожать. Тут действительно заматеришься. Пацан полночи терзает меня расспросами о перспективах своего дела, под моим чутким руководством учится складывать и поглощать сроки, все подсчитывает, что ему дешевле – дать взятку следователю или уже непосредственно судье.
Опять утро, опять проверка. Мы прощаемся с Игорем. Парень еще не знает, что его ждет, а я не хочу расстраивать. Он попадет в СИЗО на так называемую «малолетку», оказаться где не хотел бы даже я. «Малолетка» - это явление, обогатившее язык словом «беспредел».
Сегодня я по-любому увижусь со следователем – поскольку дело возбуждено в отношении меня, в течение двух суток с момента первого допроса мне должно быть предъявлено обвинение и избрана мера пресечения (очевидно, подписка о невыезде). Задача следователя – рассказать, как он меня любит, как мне было плохо в ИВС и как мне будет еще хуже в СИЗО, если я не признаю свою вину хотя бы частично и т.д. Сабина жаждет увидеть следы моей ломки – покорность в глазах и готовность подписать любую бумагу за возможность в дальнейшем спать под одеялом. Придется Сабину огорчить. Бытовые неудобства ИВС для меня таковыми не являются. Если бы налоговые умники раньше поинтересовались моей биографией, то они бы знали, что я с рюкзаком облазил весь Крым, бывало, по два месяца спал на голой земле с камнем под головой, и вообще уже не помню, когда покупал последний раз билет на поезд – до такой степени привык ездить на третьих полках. А друзья иначе как Маугли меня и не называют.
«Бойко, на выход с вещами!». Вещей у меня нет – только оставленные Олегом газеты. Внизу ждет Воскоян и два конвоира с наручниками. Поскольку налоговому начальству показалось неудобным возить меня на глазах журналистов на частной машине «лепшего друга», для перевозки моей персоны выделен микроавтобус. Следуем в городскую налоговую.

(продолжение следует)

Владимир БОЙКО, специально для «УК»

[kds]

ТЮРЕМНЫЕ ЗАМЕТКИ. ЧАСТЬ 2
…27 июня, четверг, 11час. 45мин. Меня вводят в кабинет к следователю. Адвоката нет, Сабина снимать наручники не торопится – его учили, что подследственные в отсутствии защитника и при наручниках становятся намного сговорчивее. Начинаются вопли на предмет того, что он меня застрелит при попытке к бегству. Я перехватываю инициативу и заявляю, что хочу сделать сообщение в порядке статьи 95 УПК о выявленных мной признаках преступления.
MetaNews
Загрузка... Сабина отмахивается, но я настаиваю на том, чтобы он составил соответствующий протокол для передачи прокурору. Делать нечего, следователь берет лист бумаги, быстро заполняет «шапку» и записывает под мою диктовку, что вместе со мной в камере ИВС незаконно находился Олег Москаленко, обвиняемый по уголовному делу, возбужденному и т.д. «Не обвиняемый, а подозреваемый», - высокомерно поправляет меня следователь. «Именно обвиняемый»,- диктую я дальше, - «что содержит признаки преступления, предусмотренного статьей 365 УК Украины». Подумав, я указываю еще и 371 УК – пусть сами разбираются. Я в наручниках подписываю протокол (господин Генеральный прокурор, ау, где Вы?) и требую его немедленно «закупповать», т.е. зарегистрировать в Книге учета преступлений и правонарушений. Увы, ничем более помочь Олегу я не могу.
Настроение следователя безнадежно испорчено. Приходит возмущенный Коваль. Оказывается, Сабина назвал ему более позднее время моего допроса в надежде пообщаться со мной без лишних глаз. Наручники снимаются, Сабина начинает поиски протокола разъяснения прав обвиняемого на украинском языке. В конце концов, искомый бланк где-то обнаружен, я вписываю в него свой отказ общаться со следователем. У Сабины начинается обильное слюноотеделение. Он судорожно вручает мне текст постановления о признании меня обвиняемым – на русском языке и украинском. Заглянув в постановление, я начинаю ржать как годовалый жеребец. Поводов для смеха у меня два.
Во-первых, за два дня сумма недоимки выросла с 54 до 117 тысяч, а часть вторая переквалифицирована на часть 3. Блюстители государственной копейки, наконец, доперли, что задерживать меня по части 2 было никак нельзя. Но это безумное исправление одной цифры на другую приводит к тому, что русский и украинский экземпляры различаются – 117 тысяч недоимки приведено только в русском варианте, в украинском же тексте указана сумма в 33 тысячи грн. Мало того, в постановлении ни словом не сказано о том, где и при каких обстоятельствах, в результате каких операций возникла недоимка, и чем она подтверждается. Говорится только, что неуплата налогов установлена не путем следственных действий (естественно!) а в результате какой-то мифической налоговой проверки. Ни указания на то, какой налоговый орган ее проводил, ни ссылки на номер и дату акта проверки постановление не содержит. Я уже не говорю о главном признаке преступления – об умысле обвиняемого, который следователь обязан доказывать, иначе исчезнет состав. Поясняю Сабине, что за подобного рода постановления отчисляют со второго курса. Тот багровеет и начинает истерично курить, пытаясь унять дрожь в конечностях. Я прошу ознакомить меня с актом налоговой проверки. Мне в этом отказано. И это тоже понятно. Ведь если бы такая проверка проводилась, то помимо того, что я был бы ознакомлен с ее актом, в течение 10 дней с момента его составления налоговый орган обязан был бы вынести решение о взыскании недоимки и финсанкций. Такое решение элементарно обжалуется в хозяйственный суд, который еще не успели подчинить ГНА.
Во-вторых, замечаю, что к статье 212 «паровозиком» подцеплена статья 364 УК – злоупотребление служебным положением в корыстных целях. Статья «прокурорская», и ее присутствие в обвинение необходимо для того, чтобы оправдать факт возбуждения уголовного дела не налоговой милицией, а районной прокуратурой. Впоследствии ее неизбежно придется снять – признаком этой статьи является корыстный мотив, а побывав у меня дома, Сабина навряд ли станет позориться и заявлять, что мифические 117 тысяч поступили в мой карман.
Во все графы протокола допроса Сабина вписывает «отвечать отказался». Ответ я даю только на один вопрос – о месте моего жительства и прошу разъяснить суть обвинения. Разъяснять нечего. Я настаиваю. Сабина берет постановление и начинает зачитывать мне его текст. В ответ я беру протокол, ручку и записываю, что следователем мне суть обвинения не разъяснена.
Между тем Коваль спрашивает: "Максим Геннадьевич, а зачем Вы Бойко фотографировали при задержании?". – "Для ИВС, - не моргнув глазом отвечает Сабина, - таков порядок". "Не лгите, - вступаю я, - фотографируют подследственных только в случае ареста, а не задержания, перед отправкой в СИЗО. Для этого в ИВС есть специальная служба. Кстати, там же и отпечатки пальцев снимают". "Какие фотографии, - изумляется Сабина, - я никого не фотографировал, Вы это все выдумываете".
На Сабину жалко смотреть. Он перед выбором – либо терпеть мои плевки и дальше, либо попытаться отправить меня в СИЗО для самоутверждения.
Опять на руках защелкиваются наручники. Я сижу в кабинете и глумливо комментирую попытки следователя составить представление в суд о моем содержании под стражей. Дело в том, что с момента окончания действия Переходных Положений Конституции – т.е. уже год – городская налоговая милиция еще ни разу никого не арестовывала, должно быть, преступники моего уровня им пока не попадались. А потому никто не знает, как надлежит оформлять соответствующие бумаги. Я, конечно, мог бы подсказать, но следователь не выдерживает и выставляет меня с двумя охранниками в коридор.
Появляется тень отца Гамлета – адвокат Коваль. Он принес мне пиццу, бутылку "Колы" и массу новостей. От еды я отказываюсь – в наручниках принимать пищу довольно-таки неудобно, а вот новости выслушиваю охотно. Оказывается, Сабина обходит все места, где меня знают, и просит написать мне отрицательную характеристику, мотивируя это тем, что таких тварей, как я, свет не видывал – жену с ребенком выгнал, мать избиваю, отбираю у нее и пропиваю пенсию и проч. Помимо этого, следователь распускает сплетни о том, что меня кто-то когда-то якобы видел пьяным в каком-то ресторане, где я чуть не упал в фонтан и бросал в народ деньгами в сумме две тысячи то ли гривень, то ли долларов.
Но меня сейчас интересует другое – что с жалобой на незаконное задержание? Коваль говорит, что вчера зашел в кабинет к Сабине в тот момент, когда тот договаривался по телефону с судьей местного суда Киевского района (на территории которого расположена городская налоговая) Брежневым о том, чтобы мою жалобу не рассматривали, а переслали в местный суд Куйбышевского района.
Тут меня осеняет: "Евгений Андреевич, готов держать пари, что вопрос об избрании мне меры пресечения будет рассматриваться в Куйбышевском суде судьей Якубенко". Коваль недоверчиво мотает головой: "Это невозможно. Во-первых, представления на арест рассматривают только председатели судов, в Куйбышевском суде обязанности председателя исполняет знаменитый судья Тупицкий, вынесший приговор Салову, а вовсе не Якубенко. Во-вторых, территориальная подсудность будет определяться местом расположения следственного отдела. Городская налоговая расположена в Киевском районе, надзор за делом осуществляет городская прокуратура – с какой стати передавать представление на задержание в какой-то Куйбышевский суд? В конце концов, - горячится Коваль, - вспомните дело Фельдмана. Банк "Славянский" находился в Запорожье, но вопрос о дальнейшем содержании Фельдманана под стражей рассматривал районный суд столицы – по месту нахождения господина Орла".
Я возражаю: "Дело Салова тоже должен был рассматривать суд Киевского района г. Донецка, но председатель райсуда тогда сказал, что позорится не будет, и дело передали в Куйбышевский район, судье Тупицкому. Сейчас та же история. Что же касается судьи Якубенко, то он люто меня ненавидит и с моей подачи может запросто лишиться судейской мантии". И тут я рассказываю Ковалю эту удивительную историю.
Не далее как в марте этого года в моих руках оказалась бумажка весьма деликатного свойства с подписью Воскояна. Оказалась в самом прямом смысле – я стоял недалеко от Лясковца и Воскояна и рассматривал в компании с Валиком Хорошуном из "Делового Донбасса" замечательный документ, который уличал налоговый тандем в тайном проникновении на территорию предприятия с целью элементарного хищения. Тут же последовало нападение на меня Лясковца с выкручивание рук и ломанием пальцев, руку он мне разодрал до крови, но бумажку вырвал и уничтожил. Немедленно мной был вызван наряд милиции по телефону "02" (господа из Генеральной прокуратуры могут проверить – это было 14 марта, фамилия дежурного по городу, принявшего вызов, у меня записана). Однако милиция не приехала – Воскоян демонстративно позвонил в Куйбышевський райотдел, где его знают, и попросил на вызов не приезжать. Я, не смывая крови, тут же направился в райпрокуратуру и сделал соответствующее заявление (не хватало, блин, чтобы всякая налоговая мразь мне пальцы ломала). Прокуратура в возбуждении уголовного дела, естественно, отказала без всякого объяснения.
Отказ прокурора я обжаловал в Куйбышевский суд 6 мая, а 24 мая вытащил из почтового ящика конверт с повесткой, в которой я приглашался в судебное заседание на 22 мая. Смотрю, когда же повестка была отправлена, и глазам не верю – на конверте нет почтового штемпеля! Повестку мне попросту подбросили пару часов назад, минуя почту. Более того, поскольку почтовый ящик у нас общий на весь подъезд и открыть его может только почтальон своим ключом, кто-то ящик взломал. Начинаю опрашивать соседей – те видели, что на первом этаже крутился молодой человек…

[kds]

ТЮРЕМНЫЕ ЗАМЕТКИ. ЧАСТЬ 3.
Продолжаем читать Владимира Бойко, который не даром кормил клопов в ИВС.
«…Судья находит соломоново решение: «Поскольку производство ведется на русском языке, я не буду рассматривать украинский экземпляр, он для меня необязательный».

«…С одной стороны, про Пискуна, в отличие от Васильева, я еще никаких гадостей написать не успел. А потому, вроде бы, его назначение должно быть мне только на пользу. Но с другой…»

«…Не убивал я его, не убивал». – «Зачем тогда протокол явки с повинной подписал, - пожимаю плечами я, - все равно пришлось бы тебя выпускать, ты бы и сделал заявление о способах ментовской работы». Сергей поднимает на меня глаза: «Тебе когда-нибудь противогаз, заполненный нашатырным спиртом, на голову одевали?».
«…на правом плече – маяк свободы, на левом – могильный крест с подписью ГУЛАГ. На соседние нары, утирая мокрое лицо, усаживается мое журналистское счастье – один из наиболее уважаемых криминальных авторитетов Донецка, 66-летний Николай Михайлович Савченко, более известный как Квадрат, признанный особо опасным рецидивистом еще в начале 60-х и сейчас задержанный после трех месяцев розыска по подозрению в убийстве милиционера».

Загрузка... Судебный фарс продолжается
- Бойко скрывался от следствия, а потому его задержание законно и обосновано, - ведет дальше свою песню Сабина.
- Где же это я скрывался, уж не в редакции ли газеты?
- Ваша честь, - взывает к Якубенко следователь, - то, что Бойко скрывался, подтверждается тем, что он не приходил к следователю.
- Ваша честь, - возражаю я, - я еще раз категорически заявляю, что ни меня, ни членов моей семьи, ни моих друзей ни начальство никто не поставил в известность о возбуждении в отношении меня уголовного дела. Если бы следователь мне просто позвонил домой, то я бы сразу пришел, даже без всяких повесток. Я был в налоговой милиции накануне задержания – позвонил Сулейманов в редакцию, попросил меня подойти, я и подошел.
- Не верьте ему, - кричит Сабина, - Бойко приходил к Сулейманову для того, чтобы собирать обо мне информацию, а вовсе не по заданию газеты. В деле есть рапорт Сулейманова об этом.
- В коридоре стоит редактор отдела, к которой обращался Сулейманов с просьбой меня разыскать, допросите свидетеля.
- Никаких свидетелей, - кричит Якубенко, - тут Вам не суд.
- А я, Ваша честь, в этом и не сомневаюсь.
Сабина продолжает:
- В деле есть рапорт Воскояна о том, что он приходил к Бойко домой с повесткой, но дома никого не было, а это полностью доказывает то, что Бойко не имеет постоянного места жительства.
- А Вы почтой повестку направить не пробовали? - спрашиваю я. - Ваша честь, - продолжаю дальше, - обращаю Ваше внимание на то, что я не подписал постановление о привлечении меня в качестве обвиняемого, поскольку, во-первых, следователь не разъяснил мне суть обвинения, а во-вторых, русский и украинский вариант отличаются между собой. В русском тексте записано, что я виновен в неуплате налогов в сумме 117 тысяч грн., а в украинском – в сумме 33 тысячи грн.
- Это не имеет никакого значения, мы сейчас не суть обвинения рассматриваем, а меру пресечения выбираем, - кричит судья.
- Отнюдь, - не унимаюсь я, - избрать меру пресечения в виде содержания под стражей возможно только в том случае, если вменяемое преступление предусматривает в виде наказания лишение свободы на срок более трех лет. Если я обвиняюсь в неуплате 117 тысяч, то это соответствует части 3 статьи 212, и содержание под стражей допустимо, но если в неуплате 33 тысяч – то в таком случае я обвиняюсь по части 1, и ни о каком содержании под стражей речь идти не может – эта часть не предусматривает вообще досудебного следствия, только протокольную форму подготовки материалов.
- Что Вы мне какие-то бумажки суете, на русском языке, на украинском, - кричит Якубенко (он вообще все заседание проорал), - меня интересует только тот текст, который находится в деле. В деле у меня – русский вариант.
- В деле оба варианта, можете проверить, - бросаю я.

Якубенко листает материалы и убеждается, что в дело вшиты, действительно, оба варианта – и русский со 117-ю тысячами, и украинский с 33-мья. Тогда судья находит соломоново решение:
- Поскольку производство ведется на русском языке, я не буду рассматривать украинский экземпляр, он для меня необязательный.
- Ваша честь, - вновь поднимаюсь я в клетке, - в соответствии со статьей 10 Конституции Украины государственным языком является украинский и я не вижу причины игнорировать документы, составленные на этом языке.
Тут (о, боги!) поднимается Коваль:
- А я с Бойко не согласен. Как сочувствующий идеям коммунистической партии, я полагаю, что русский язык является средством межнационального общения, и потому…
- Евгений Андреевич, - обрываю я своего защитника, - у Вас нет желания помолчать?
- Так что же будем делать? – чешет репу Якубенко.
- Ваша честь, - говорю я, - надо просто посмотреть акт налоговой проверки, на который ссылается постановление, и окончательно уяснить, какова же была сумма недоимки.

Якубенко листает дело, но никакого акта там, естественно, нет, что и требовалось доказать.
- Так тут даже опись документов отсутствует, - удивляется судья.
Поднимается прокурор:
- Уважаемый суд, произошла просто описка. Конечно же, недоимка составляет 117 тысяч, просто следователь ошибся, когда писал постановление.
- Ну, так примите меры прокурорского реагирования к следователю, - заявляю я, - акта налоговой проверки нет, сумма недоимки написана с потолка, это что – нормальная следственная работа?

Опять поднимается Сабина:
- Ваша честь, я прошу удовлетворить представление и отправить Бойко в СИЗО. Это – лживый тип, он все преувеличивает. Например, Бойко в анкетных данных сказал, что у него на иждивении находится мать 74-х лет и 6-ти летняя дочь. Это действительности не соответствует, на иждивении у него только дочь. Что же касается матери, то наоборот, это он у нее на иждивении, пенсию забирает, в деле есть показания матери.
- А какова пенсия? - спрашивает Коваль у Сабины.
- 120грн., есть справка.
- Но каким образом на 120грн. могут прожить три человека, и куда же деваются гонорары Бойко? – удивляется Коваль.
- Да и зачем мне пенсию отбирать, - вставляю я, - мне украденных 117 тысяч хватит надолго.
- К тому же, - продолжает Сабина, в деле имеются данные о том, что Бойко может выехать на длительное время из Донецка. Как показала его бывшая жена, он раньше каждое лето уезжал в Крым на полтора месяца, и в этом году хотел, планировал даже дочь с собой взять. Я полагаю, что для недопущения этого необходимо взять обвиняемого под стражу.
Судья опять начинает листать дело, и тут выясняется, что следователь не предоставил полного комплекта документов, необходимых для моего ареста – нет копии протокола задержания и еще нескольких бумажек. Встает прокурор.
- Уважаемый суд, дело в том, что за последний год, с момента введения нового порядка взятия под стражу, следственный отдел налоговой милиции города еще никогда никого не арестовывал. Поэтому следователь, по неопытности, не знал, какие документы нужно представлять в суд.
- Имею ходатайство, - я опять встаю со своей скамьи, - прошу вынести частное определение в адрес ГНА в Донецкой области относительно профессиональной беспомощности сотрудников следственного отдела ГНИ в г.Донецке.
- Все, достаточно, - кричит Якубенко, - суд удаляется на совещание.

Судья уходит, вслед за ним убегает Сабина – будут совещаться, что же со мной делать. Слышу голос следователя, обращенный в коридоре к охраннику: «Никому не расходиться. Сейчас повезете его назад».
Я теряюсь в догадках относительно будущего судебного вердикта. При всей ненависти ко мне что судьи, что следователя (Господи, а ему-то я что плохого сделал?), мой арест при таких «аргументах» вызовет скандал с последующей отменой постановления апелляционным судом. Якубенко лишняя отмена вовсе не к чему. С другой стороны, выпускать меня никто также не намерен.
Коваль протягивает мне записку от друзей. В ней - слова поддержки и предложение сменить защитника. Приведен список адвокатов, согласных меня защищать. Мои милые преданные друзья не понимают, что Евгений Андреевич является для меня идеальным защитником, который нужен мне на время моего задержания (и возможного ареста). Наверное, он не очень впечатляет как трибун, зовущий на баррикады во имя моей свободы, но мне нужно не это, мне нужно, чтобы кто-то передавал мне каждый день поесть. Одним из способов ломки в ИВС является изоляция от внешнего мира. Как правило, следователь дает указание не принимать передачи для задержанного, который, не имея свиданий с родными, томится в полной безвестности, к тому же, без еды, без чая, без курева. Кстати, как потом выяснилось, то же правило было применено и ко мне, передачи, которые пытались мне передавать мои друзья, в ИВС просто заворачивали назад. И ко мне доходила только еда, ежедневно приносимая Ковалем, поскольку отказать адвокату начальство ИВС просто не смело. Стали ли бы ежедневно приходить ко мне все эти маститые юристы? Не думаю. А вот Коваль – приходил. Поэтому, раз уж так настаивают авторы записки, я могу взять еще одного защитника, но от Коваля отказываться не буду ни в коем случае. Обращаю внимание на фамилию Салова, может согласиться на его участие, как человека пострадавшего в этих же стенах от этих же судей? С другой стороны, Сергей Петрович – это неизбежный политический флер, который мне абсолютно ни к чему.
Мы – я в клетке, прокурор и гривастая тетка в зале, - ждем судью и чешем языки. Прокурор явно…

[kds]

ТЮРЕМНЫЕ ЗАПИСКИ. ЧАСТЬ 4
14.07.2002 22:13Про воров и ссучившихся.

Про отсидку губернатора Януковича.

Про расценки на водку, сигареты и девок в Донецком ИВС.

Все это – со слов авторитетного Квадрата записано Владимиром Бойко и подготовлено для публикации «УК». Что мы и делаем, ожидая не менее интересного продолжения «Записок».

Пятница, 28 июня. На утренней проверке начальник смены с ухмылкой поздравляет нас с Днем Конституции. Мы желаем ему того же.
"Жалобы есть?" – эта стандартная фраза произносится каждый раз. Я по наивности в первый день задержания даже думал, что она что-то значит. Но сейчас понимаю – просто ритуал.
После проверки Сергей опять укладывается на нары, постанывая и держась за голову, мы с хозяйственным Квадратом наводим порядок в камере. Посредине "хаты" который день стоит не просыхающая лужа, и мы, взяв у дежурного веник, проводим мелиоративные работы - пытаемся размазать воду по всей поверхности пола - может высохнет. Проблема, собственно, в том, что где-то подтекает водопроводная труба. Не так давно в ИВС был ремонт – во-первых, окончательно убрали из камер "сцены", заменив их нарами, во вторых, справа от двери соорудили некое подобие кабинки общественного туалета и раковину. Кранов, правда, нет - если нужна вода, ее из коридора включает дежурный по камерному блоку. Тем ни менее, откуда-то сочится струйка, должно быть сказывается качество ремонта, проведенного в изоляторе силами «15-ти суточников» и бомжей.
Набираем в пластиковые бутылки воду, дабы не дергать каждый раз дежурного. Завариваем чай. Вообще-то кипяток дают только в 10 вечера и только по кружке на брата, но Квадрата здесь знают все, он к дежурным обращается по именам, и потому, в виде исключения, нас балуют горячей водой в нержавеющих кружках без ручек.
Несмотря на непрезентабельную внешность, Квадрат на самом деле оказывается человеком с колоссальной эрудицией и феноменальной памятью, настоящим лагерным интеллигентом. Впервые получивший срок в 53-м, на волю вышел только через 19 лет, правда, ненадолго, но с 1980 года Квадрат на зону не хаживал, занимался самообразованием, перечитал все то, что публиковалось в перестроечные годы и потому может часами смаковать подробности ареста Берии или причины отставки маршала Жукова после разгрома "антипартийной группировки".
- Знаешь, Вовка, - Квадрат сидит по-турецки на нарах и качает головой как китайский болванчик, - мы с тобой попали в место, можно сказать, историческое. Тут сидели все, кроме Алика Грека – он работал под ментами и ИВС ему не грозил. А остальные авторитеты тут все побывали – Цвех сидел, Михаил Михайлович сидел, Бокал - и тот сидел, окурки по камере собирал: менты его "заморозили" и не пропускали никаких передач. Между прочим, в этой камере в 96 году повесился Таиров из бригады Самсона. Яшу к тому времени уже хлопнули, бригада распалась, и его бывших ребят взяли прямо на разборках.
- А вешатся зачем?
- При таких-то подвигах, Таирову было без разницы – все равно "вышки" бы он не миновал. А я как раз тогда был в третьей хате на первом этаже. Только не сидел, а лежал - под капельницами. Слышу – кипишь наверху, Таиров, оказывается, рубашку порвал, удавку сплел, за решетку зацепил и свесился со "сцены", которая тогда вместо нар была – видишь еще следы от нее на стене остались? Весу он был громадного…
- А охранникам за это перепало?
- Всю смену на хрен выгнали. Да, ту отсидку я не забуду. Меня тогда в УБОПе так били, что думал – не выживу. Видишь – шрам на лбу? – Это мне рукояткой пистолета в кабинете по башке дали, там же и зубы оставил. Ночь под капельницами, утром – опять допрос. Взяли меня как раз за несколько дней до начала забастовки, помнишь, когда шахтеры движение перекрывали, в Макеевку выехать было невозможно? А тут в балке два трупа нашли – председатель какого-то кооператива и главный бухгалтер. По всем признакам – убийство с целью ограбления. Покойный Болдовский, который до перехода в налоговую милицию в горотделе заправлял, приказал взять всех авторитетов и бить, пока не признаются. Пробыл я в ИВСе месяц и семь дней – пока настоящего убийцу не нашли. Помню, после этого вывели нас, привезли к Болдовскому, он и говорит: "Что, жаловаться на меня будете?". А я отвечаю: "Жалоб не тебя, урода, мы писать не станем, потому что люди подумают, что мы и на других можем жаловаться, а нам это не к лицу, но ты, сволочь, долго не протянешь – Бог видит, что ты в Донецке творишь". Кстати, он вскоре и загнулся.
- Дядь Коль, - спрашиваю, - я все насчет "авторитетов" никак понять не могу. "Авторитет" – это кто, вор в законе?
- Ты если посоветоваться захочешь, к кому в камере обратишься, ко мне или к Сереже?
- Не вопрос, дядя Коля, к Вам.
- Вот это и означает, что я – авторитет. А что касается воров в законе – то это чисто мусорское понятие, ментами придуманное. Настоящий вор – это бродяга, и ни в каких "законах" он быть не может. Что это за вор, который, не имея ни одной ходки, покупает свой авторитет за бабки? Для меня – он не вор, а ментовская сука. Все эти воры в законе, беспредельщики, отморозки – так называемые бандиты - существуют, прежде всего, благодаря ментам, которые их поддерживают, холят и лелеют. Не будет преступников, скажи, куда мент пойдет – в шахту работать, что ли? Я, ты знаешь, с Солженицыным не согласен. Он описывал воровской беспредел в лагерях на Колыме, как уголовники издевались над политическими. Солженицын не понял главного – воров на Колыме никогда не было, Колыма была сучьей. Вор, Вовка, мужика никогда не тронет и не обидит. Я первые лет пять отсидел, и только тогда услышал, что есть такое понятие как "опустить". Вор никогда никого "опускать" не станет – зарезать, да, может, но насиловать – это значит признать, что ты сам такой же.
Квадрат смотрит в потолок какими-то невидящими глазами, закуривает, долго кашляет.
- Знаешь, если описать мою жизнь, то мир содрогнется. Ты видел когда-нибудь, как один заключенный режет себе вены, а второй подставляет миску: "Зачем добру пропадать, я потом выпью." – А я видел. А ты видел когда-нибудь, как зэки себе руки топором рубят?.. Эх, а если кому рассказать про Пивоварова, начальника лагеря… В моей жизни было три Пивоваровых. Последний – босс профсоюзный, ты его знаешь, наверное.
- Это которому Коновалов в Ворошиловском суде 8 лет впаял по 86-1 УК? Его еще Салов защищал?
- Он самый, профсоюз "Солидарность". Я с ним в одной камере в ИВС сидел. Это третий Пивоваров, которого я знал. Был и первый – бывший вор, занимавшийся "перековкой" уголовников в порту Ванино. Мало тогда кто после этой перековки выжил, не написав Пивоварову расписку в том, что больше воровать никогда не будет. А был еще один Пивоваров – начальник лагеря в начале 60-х, на "Волнушке", и старший кум при нем – Саблин. Буду умирать - не забуду. Знаешь, когда читаю о немецких концлагерях, всякий раз их вспоминаю.
Утро, мороз под тридцать, лагерь находится на пониженном питании – получаем по кружке кипятка, по 450г хлеба и кусочку селедки. Нас строят и ведут на лесоповал за 12 км. На ногах – чуни, пошитые из рукавов старых телогреек, вместо подошв пришиты куски автомобильных скатов. Через полчаса ходьбы по снегу обувка настолько промокает, что поднять ногу просто невозможно. За несколько часов добираемся до места, норма на рыло – 2,8 куба деловой древесины или 5 кубов дров, а через три часа начнет смеркаться. Дежурный варит баланду, а мы пытаемся хоть что-то напилить. Орудия – двуручная пила и "лучок". Похлебав наскоро баланды, возвращаемся в лагерь. Выработка – ноль. На входе стоят Пивоваров и Саблин, берут отчет: "Первая бригада, план не выполнен – в отстойник, вторая бригада, план не выполнен – в отстойник …". Отстойник – это окруженная колючкой площадка в зоне с вышками и конвоирами. Нас загоняют туда и мы стоим на морозе до двух часов ночи. Потом – в барак, а в шесть – снова подъем. Как только сняли Хрущева, в лагерь нагрянула комиссия. Пивоварову дали 15 лет, Саблину – 15 лет, а нас полгода откармливали и не водили на работу. А было мне тогда 26 лет, так веришь – кожа просто осыпалась, настолько была обезжиренной.
- Дядь Коль, а вот татуировки на Вас означают что-нибудь?
- А что разве на мне татуировок много? Три только – на груди портрет матери, с фотографии кололи, крест с надписью ГУЛАГ на левом плече - на память об архипелаге, а на правом плече – маяк свободы, что бы от сук отличаться. Все эти рассказы про какие-то татуировки со смыслом придумывают менты – у них там целые идеологические отделы этим занимаются. Тут у одного моего знакомого бизнесмена сынок с зоны откинулся, на двойке в Луганске сидел. Вышел – прямо тебе Третьяковская галерея ходячая. На плечах – эполеты, сбоку на ребрах – какой фашистский крест выколот, на пальце левой руки – паук. Я спрашиваю "Артур, а что эти эполеты обозначают и при каком звании их дают?" А он, мол, так принято, чтобы было видно какой крутой. "Ну а свастика тебе зачем?" Тоже, говорит, принято так, чтобы никто в крутизне не сомневался. "Ну а паук что означает?", - не унимаюсь я. Тот оживился: "Это значит, что я вор". – "Дурак ты, а не вор", - плюнул я, развернулся и ушел. Как таковых, наколок до 53-го года не делали, кто хочет – колет, кто не хочет – нет. Это знаешь, как в армии перед дембелем. Наколки понадобились тогда, когда после смерти Сталина стали закрывать на Колыме лагеря с ментовскими суками. Перебрасывают человека, допустим, в Воркуту, сидишь с ним и не знаешь, вор он или не вор. Вот тогда и стали все воры себе колоть маяк свободы, а суки – розу на запястье с внутренней стороны. А все остальное – это уже от ментов.
Ты, Вовка, пойми – все эти мансы, все эти воры в законе нужны мусорам для того, чтобы держать в повиновении зоны при минимальных для этого усилиях. При том бесправии заключенных, это – единственный способ избежать бунтов. Вот кум и ставит ссучившихся на все командные должности, смотрящих назначает, живут суки в отдельных бараках, работают на блатных работах – на складе, на хлеборезке. Вот все говорят: "Ах, Черновол, ах, диссидент, прямо тебе узник совести". А ты знаешь, что он за изнасилование сидел?
- Знаю, а за что ж ему было сидеть – политзаключенных при коммунистах не было, вот и навешивали статьи попозорней. Не Вам не знать.
- Ты думай что хочешь, а я при своем мнении остаюсь - как узнал, что Черновол на 30-й зоне хлеборезом работал, так всякое уважение к нему потерял. Или, другой пример, Степан Хмара – техник зубной, которого за махинации с золотишком взяли. Он когда диссидентом стал – до того, как на золоте попался или после? Я только Левка Лукьяненко уважаю. Это – действительно человек и действительно политзаключенный, а все остальные – так…
Я пытаюсь с Квадратом спорить, но дело это совершенно безнадежное, переубедить его невозможно. Хотя, разногласий у нас совсем немного, по большинству основных вопросов взгляды наши удивительным образом совпадают. Впрочем, тему о том, что у убитого милиционера сиротами осталось трое детей, я всячески обхожу.
Нашу высокоученую беседу прерывает дежурный: «Бойко, на выход без вещей». Ага, значит, пришел Коваль.
Мы уединяемся с адвокатом в кабинете, Коваль с какой-то книжкой укладывается на стоящую там лавку, а я между тем пишу – записки друзьям и коллегам, заготовку репортажа «с тюремных нар». Со слов Коваля, Салов не против меня защищать и всячески консультировать, но при условии, что в ИВС (и, возможно, в СИЗО) приходить ко мне не будет – ну разве что разочек. Я, слава Богу, в правовых консультациях, в том числе и Сергея Петровича Салова, не нуждаюсь. Поэтому пишу записку друзьям, что, пожалуй, пусть все остается по-прежнему в плане моей защиты.
Коваль плачется на Сабину, который попытался обвести его вокруг пальца с выдачей разрешения на свидание со мной. Обещал подписать разрешение на сегодня, но не подписал, пришлось Ковалю ехать в прокуратуру города, где как раз дежурил прокурор Ольмезов, который и подмахнул нужную для посещения ИВС бумажку. Напоследок договариваемся, что завтра и послезавтра адвокат придет ко мне на целый день, благо это будут выходные, с бумагой и ручкой. Он будет читать книжки и заниматься своими делами, а я – писать статью для «Украины криминальной». Для подстраховки прошу вложить в передачу пару тетрадей – в камере у меня есть два стержня от шариковой ручки, а вот писать не на чем. Коваль интересуется, пришлись ли мне по вкусу вчерашние йогурты. «Какие йогурты?» – удивляюсь я. Тот багровеет, стучит кулаком по столу и обзывает всякими нехорошими словами граждан охранников и лично начальника ИВС.
Через полчаса после моего возвращения в камеру открывается кормушка: «Передача от адвоката», - объявляет дежурный, протягивая ручку и листок с описью содержимого. Пытаюсь прочесть список, но дежурный торопит, закрывая рукой верхнюю часть листа. Я расписываюсь и получаю увесистый пакет. Еда очень кстати. За двое суток издевательств в райотделе, Сергею не дали и кусочка хлеба, хотя мать и принесла «тормозок». Сумочку с едой и вещами, собранную матерью, менты ему вручили только перед отправкой в ИВС, еда успела протухнуть, и я подкармливаю парня.
Квадрат лежит на нарах и глубокомысленно пускает кольца дыма: «Ты знаешь, Вовка, я в этих стенах, можно сказать, полжизни провел, но никогда не слышал, чтобы кому бы то ни было, когда-нибудь адвокат передачи приносил. Ну, ты и крутой». Мы смеемся, а я рассказываю про судьбу йогуртов. Квадрат вяло возмущается:
- Да они, падлы, только и живут на том, что украдут, плюс доход от продажи заключенным водки, сигарет и чая. Ты знаешь, сколько здесь стоит бутылка самой дешевой водки? – 25 грн. Пачка «Примы» без фильтра – 5грн. Правда, проститутки дешевые – по 50 грн. в час.
- Где же они их берут?
- Из женских камер. Сначала сами трахают, а потом предлагают по камерам за деньги. За это дамам тут всяческие поблажки в плане режима. А что касается способности внаглую дербанить передачи, так одно время их Михаил Михайлович было отучил, но видать впрок школа не пошла.
Квадрат усаживается поудобнее и рассказывает замечательную историю о том, как в 1993 году, в бытность начальником ИВС некоего Дмитрия Страшко, парился на нарах один квадратов товарищ. Ясное дело, грели человека всем миром, передавали в камеру по двадцать палок колбасы, водку, конфеты, деликатесы. Понятно, что не бесплатно – за каждую такую передачку щедро осыпалась деньгами вся смена охраны. Закончился срок задержания, вышел дружок на свободу – грех не отметить. Как раз у Михаил Михайловича Косого по такому поводу собрались, по пять капель опрокинули, тут недавний заключенный и благодарит: спасибо, мол, пацаны, та ваша пара палок колбасы и бутылка водки пришлись очень кстати – в изоляторе голодуха, жрать было не чего. «Как пара палок, как бутылка? – удивляются дружбаны, - мы ж ментам заплатили, чтобы они тебе двадцать палок колбасы передали и ящик водки. А конфеты ты получал?». Оказывается, и кондитерские изделия пришлись надзирателям настолько по вкусу, что они забыли их передать в камеру. Тут Михаил Михайлович поворачивается к своим орлам и говорит: «Фас!». А через пару дней на автобусной остановке «Центр», где начальник ИВС парковал свою машину, к нему подошли молодые люди выразительной наружности, связали и в багажнике привезли на берег городского пруда. Выложили перед начальником четыре палки колбасы, две буханки хлеба и сказали: «Жри, сука. Съешь – отпустим, не съешь – на хрен в болоте утопим». Тот взмолился: «Ребята, хоть воды дайте!». – «А как наш товарищ без минералки, что мы передавали, обедал? Вот и ты попробуй». Откушал начальник две с половиною палки колбасы и сознание потерял. Но больше, до самого его увольнения, продукты из передач не пропадали.
- А за что его уволили? – спрашиваю я.
- За побег в 95-м. Тут пацаны на первом этаже решетку подпилили. Начальника и поперли со службы.
- Кстати, дядя Коля, меня, между прочим, металлоискателем не прозванивают.
- А что так?
- Я думаю, что начальник ИВС просто не хочет иметь приключений на свою голову. У меня туфли явно с металлическими вставками. Ну, поводят вокруг меня металлоискателем, ну, зазвенит он, и что делать – туфли забирать? А на завтра все газеты сообщат, что известный журналист и т.п. босиком на бетонном полу. А, между прочим, каблуки у меня внутри пустые.
Квадрат задумывается: «Не прозванивают, говоришь…». Он делает выводы. И выводы, прямо скажем, Квадрат делает правильные.
Самое золотое время в камере – после 10 часов вечера. Прошла вечерняя проверка, раздали кипяток, можно неторопливо беседовать. Я пристраиваюсь на нарах и пытаюсь записывать то, что мне рассказывает Квадрат. Дело это, скажем прямо, непростое, писать приходится практически на ощупь, настолько в камере темно. Старик поминутно кашляет и держится за сердце – отвык от камерного климата, сердце пошаливает.
- Ты, сынок, пиши, но только пиши правду. О нашей воровской жизни столько понаписано, а правды-то почти нигде и нет. Вот ты смотрел фильм Шукшина «Калина красная»? Помнишь, героя в конце убивают, как думаешь, по справедливости или нет? А я так думаю, убили Егора правильно, за дело его убили. Не хочешь жить дальше воровской жизнью – не живи, твое право. Так и скажи, объясни все по-людски. Я ведь и сам в последнюю ходку решил завязать, только никого не оскорблял и деньги в лицо, как Егор, не швырял. Не по-людски это, оскорблять никого нельзя, нельзя унижать достоинства человеческого.

Мы пьем чай, Квадрат просит у дежурный каких-нибудь таблеток – те случайно находят валидол в пустой аптечке. Старик кладет таблетку под язык и ходит по освещенному пятачку перед дверью.
- Знаешь, так тяжело мне еще никогда не было, раньше я на здоровье не плакался. Хотя сам не понимаю, как удалось выжить и дожить до 66 лет. Помню, тогда, в 53-м, дождался я в Сталино утверждения своего первого приговора областным судом, и повезли меня в Днепропетровск, где формировался этап – где-то 800-900 харь. Везли нас из Днепра в Воркуту товарными вагонами четыре месяца, ты себе это можешь представить? Неделями на полустанках стояли… А после, когда в 60-х в крытой тюрьме был - «ТЗ», т.е. тюремное заключение как особо опасному рецидивисту, прописали… Эх, разве это опишешь, вся молодость так и прошла.
- Дядь Коль, - спрашиваю, - так как же Вы говорите, что за последние 22 года не имели судимости, если из ИВС Вы не вылазите?
- А судимость тут при чем? Я и в СИЗО как-то побывал, но до суда дело так и не дошло – подержали и выпустили. А в СИЗО, между прочим, менты меня в прес-хату кинули.
- Как, Вас и в прес-хату? Да кто ж посмел?
- Дело было в начале 90-х, а взяли нас с Арканом на Крытом рынке за то, что Аркан Самвелу голову счетами пробил. Это сейчас Самвел настолько крутой, что даже здание суда в Луганске, где его судили, во время заседания в наглую обстреляли, а на самом деле, никакой он не вор – чебуреками на вокзале в Макеевке торговал. А потом – мясом на Крытом рынке в Донецке. А тут мне Сашка Аркан и звонит – подъедь, помоги деньги с торгашей пособирать. Как друга не выручить? Приехал, пока обошел ряды, слышу, внизу шум какой-то. Я пакет с деньгами за пазуху – и туда. Смотрю, стоит Аркан и возле него Самвел весь в крови, он, оказывается, Аркана сразу не узнал, и подумал, что это левые какие-то грабить пришли, бросился на Сашку, а тот схватил счеты с прилавка – и по чердаку. Моментально менты набежали, Самвел давай их уговаривать, что, мол, все нормально, граждане, ошибочка вышла - ничего не помогло, вот и оказались мы в СИЗО. Менты спрашивают, кто я такой – а я молчу. Интересуются, есть ли у меня судимость – говорю, что нет, судимость-то уже погашена. Вот и кинули меня в прес-хату к сукам. А в прес-хате какие порядки – там сначала человека морально изводят: то сел не так, то стал не туда, и за каждую «провинность» – в морду кулаком. Смотрю, там уже одна такая жертва сидит – мужик в пыжиковой шапке. Ему шили убийство жены, но трупа нет, а мужик идет в несознанку. Передач ему никто не носит, вот он с голодухи сухарик, что на тумбочке лежал, и подобрал. Сразу начинаются наезды: «Мы, мол, этот сухарик, специально для браги хранили, а раз ты его съел, давай шапку". Я попытался успокоить народ в камере, мол, если вы воры, а не суки, зачем мужика обижаете, смотрю – самый здоровый поднялся и на меня идет. А я, должен заметить, по основной профессии – карманник, щипач, и без, так сказать, шанцевого инструмента чувствую себя неуютно. Вот и на этот раз, амбал на меня прется, а у меня между пальцами уже зажато лезвие, с одной стороны нитками обмотанное. Провел ладонью амбалу по лицу, он только руками за харю схватился. Тут же менты в камеру ворвались (они всегда возле прес-хат дежурят, чтобы во время мочилова ничего с их подопечными суками не случилось), меня выволокли, и к начальнику СИЗО. Тот в крик – возбуждать уголовное дело будет, а я говорю: «Твое право, гражданин начальник, только сразу себя в соучастники запиши, в организаторы беспредела». Побледнел начальник, и дело быстренько замяли.
- А как прошло время, нас с Арканом повезли в прокуратуру города для продления санкции на арест. Симонян, зам прокурора, полистал дело, следака послушал и прямо при мне говорит: «Можешь на меня жаловаться, но я санкцию дать не могу, тут все дело белыми нитками шито. Ты бы лучше убийствами и разбоями занимался, а кто из них кому по башке дал – пусть между собой сами выясняют». И приказал наручники снять. Между прочим, я еще никогда ни от кого плохого слова о Симоняне не слышал, человек удивительнейший. И справедливый.
- Раньше, дядь Коль, в прокуратуре стишок ходил
Самый лучший из армян –
Это Алик Симонян.
- Это верно, - соглашается Квадрат, - Редкой порядочности человек, не то что теперешние.
- Дядя Коля, а я вот как-то слышал, что губернатор наш Донецкий имел две судимости, правда это или нет?
- Ну, сколько судимостей было у Януковича, я не знаю, а сидел он только один раз – на 52-й зоне в Енакиево.
- Так это же «строгая» зона.
- А тогда она была еще зоной общего режима. Янукович, будучи директором плодоовощной базы, проворовался и получил шесть лет по 86-1 за хищение в особо крупных. Правда, вышел досрочно, кажется через четыре года, по рекомендации кума.
- А кто кумом был?
- Не помню, а начальником – вроде бы Левочкин, который сейчас всю исправительную систему в стране возглавляет.
- Это не тот ли, чей сын в помощниках Президента ходит?
- А хрен его знает, я политикой не интересуюсь.

Я мысленно благодарю Александра Алексеевича Папаику, додумавшегося отправить меня в такое место. Пустить журналиста в тюрьму – это все равно, что козла в огород. Ну где бы я еще узнал такие пикантные подробности?
Квадрату совсем плохо, он стучит по кормушке, просит вызвать «скорую». Врачи приезжают через несколько минут и Квадрата уводят вниз. Через полчаса он возвращается со жменей таблеток, у него самый распространенный в этих местах диагноз – гипертонический криз. Начальник смены дает команду вентиляцию на ночь не отключать и поворачивается ко мне:
- Ты за дедом присматривай, если что – стучи.
- Командир, ну какой, в натуре, базар!

(продолжение следует)
Владимир БОЙКО, специально для УК

[гена]

Мда...сколько стоит "правосудие"?
Раньше хоть в судах были народные заседатели причем на безоплатной основе
и их задача была отслеживать не "правоту закона" а справедливость....
С ув.Гена.